Как многоотрадна надежда наша на Бога и Христа Спасителя нашего, — иже всем хощет спастися и подает силы ко спасению! 

Так многообъятно значение Воскресения нашего Господа и многоотрадно его отношение к нам, к нашему настоящему и к нашему будущему.

Дни благословенные, дни многоотрадные Промелькнувшей радости, Снова уловляю я памятию жадною Нектар вашей сладости. 

Тряпичная, но не менее того разорительная роскошь при ней <королеве Луизе> доходила до настоящей модомании. В Париже едва лишь мода успеет тогда провозгласить новый закон, а Берлин спешит первый привести его в исполнение.

Нигде впрочем разорительная погоня за модой не достигала таких чудовищных размеров, как в Англии, а в самой Англии, по словам современного наблюдателя (Гарриссона), никогда моды не были так причудливы и изменчивы как в царствование Елисаветы. Один талантливый фламандский живописец второй половины XVI в. написал злую сатиру на эту чудовищную модоманию, изобразив на своей картине англичанина времен Елисаветы совершенно голым.

Мы по вечерам встречаем <бульварных франтов> в модных гостиных или во Французском театре, куда они влекут свой нестерпимый и смешной mépris souverain (презрение всего и всех), тщеславие, надутость и модоманию.

Все эти капризы избалованной, изнеженной, изломанной мысли, которая сама не знает, чего хочет, весь этот фосфор, вся эта трескотня острот и фраз, то жеманно рыдающих о мозгах человечества, то мефистофелевски хохочущих над историей и над всеми почтенностями, которые она понаделала, то с пророческим жаром возвещающих пришествие нового мессии, и новое небо, и новую землю, — весь этот сумбур, вся эта сатурналия полумыслей, полуобразов, все это брожение головок и хвостиков недоделанной мысли, все это мозгобесие было бы пожалуй хорошо в досужем фельетоне, без претензии на политическое влияние, на практическое действие, без тех особенных обстоятельств, которые окружают нашего лондонского выходца <А.И. Герцена> и которые сразу должны были бы отрезвить его мозги.